Мара, Чуня и Жизнь.


image.png
© Александр. Клименко.
Украина. Киев. 2007 г.
Мара, Чуня и Жизнь.
«ШУТЭ-до, вовремя, после»
Однажды у Жизни стались непростые времена. Корабль дал крен. Закончился фарватер… Уплыли буйки, потухли маяки… Неведомо, сколько ещё Жизнь болтало и тошнило бы во мраке зловонного трюма… Ещё эти крысы – эти вредители – эти бобры-недомерки, на заживающих ранах постоянно обгрызают корочку. Всё зудит, болит, слепнет. А хозяин тела-корабля сего продолжает спиртовать раны жизни своей бедовой… Жизнь прислушалась… Разве тут что услышишь… Ничего. Звук-иной который день не может пробиться сквозь ор безобразной причины всех её бед. Который день кричит оно на палубе, жуёт мысль… Галлюцигенным дымком всплыло слово «рэп». нуло что-то в остове судна или голове . Как то стало… Гадко стало, гадко. От слова «гадить». Затем жалко стало всех… всех… И, впервые себя. - Может, я во всём, в этом виновата? – металась она по задушливому трюму, – может, всё это из-за меня? Но, как? Я не могла. Это не я. Кто угодно, только не я. Я не могла. Я его ещё маленьким помню. Это я, ещё в мамином животе-аквариуме, выбрала его… и весь час любила, берегла. Да. Да, это я. И в горе и радости любила. Да. Только не такого. Может, это не он? Может, съели его, доброе обглодали… или подменили. От стыда, беспомощности и безысходности она готова была даже… Чтобы всё вернуть, она готова была даже пожертвовать… даже похоронить себя… даже возложить цветы… и заплакать… и оплакать себя... Неведомо куда и откуда текла река тех мыслей, времени и переживаний. Много всего утекло. Ничего не осталось. Время превратилось в часы и рассыпалось на множество минут, секунд, чутей-чутей, тик-таков. Часы махнули на всё рыжеватыми стрелками… и остановились. Зачем люди придумали время? – вздохнула Жизнь, и заглянула в щелочку. Там – тёртые закаты решительно сворачивали красочные полотна. Затем, из плотных рулонов, они соорудили забор, загон… и согнали туда оставшиеся рассветы – наивный молодняк. Высохло озеро. Ушел Айвазовский. Ричард забрал Баха, Джонатана и Ливингстона. Бабка гонит деда. Теперь он, в разбитое корыто, покорно собирает на суп, некогда золотых рыбок. Крысы утаскивали свои скользкие, лысые позвоночники – хвосты. Паруса выдохнули воздух, сложили крылья… повесились на мачте. Теперь даже ветер с презрением и некой брезгливостью облетал висельника. Корабль жалобно заныл… и повалился в грязь… в грязь. Теперь… Теперь он выглядел мумией былых времён, памятником победы над разумом. Только там… там – наверху – ничего не менялось – безумный капитан продолжал биться в агонии первобытного веселья. Жизнь вздохнула… отодвинула досточку… и виновато убрела. Когда Жизнь покидает дом, тогда взлохмаченное тело остаётся на самоте с отбывающей срок желчной, перекошенной судьбой. Жалкое, жестокое зрелище: в клетке напряглись два агрессивных, немощных существа. И вот идёт она, идёт… Кругом липко… Жидкий хлам… глинистый кисель из обид и разочарований… - Вот дожилась, довыпендривалась, – вздыхает Жизнь, – теперь никому не нужна. Может, нужно было… Теперь всем плохо. Вот. Почему он возненавидел меня? За что мстил? Всё плохо, всё. А я… А он… шел по мне, жил, транжирил, жил-проживал меня. Может, бросить все эти принципы, морали и духовности. Может… Культура. Что такое культура? Зачем она… им? Зачем, им – этим суицидальным маньякам – мои моральности и духовность? Мешает она им. Тянет культура за хвост. В другую сторону тянет. Не выпускает хищников. Зачем им культура? Какая культура, когда нет подлинников. Сплошные репродукции там. Снова я за своё, – вздыхает Жизнь, – опять веду себя, как голодная, или… или душевнобольная. Может бросить всё и уйти на покой… подобрать мёртвое, оживить благодарное… А? Кочки, ямки, корешки, палочки-крючочки… Тяжело. Но Жизнь упорно продвигается… Ещё бы знать, где тот «перёд»? Где то будущее, которое всегда светлое? Где безоблачные горизонты и радужные перспективы? Где, и… И компас залип, и связь… И такое разочарование обуяло её, такое… Всё жизнь она мечтала скользить, лететь… солнечным днём лихо катить по судьбе, а тут… Жизнь капризно фыркнула и свернула… И оказалась в чисто… в чисто, в поле… Нет. Не так. В чистом поле она оказалась. Вот так. Так будет правильно. Луч солнца немедленно засветил негатив плёнки-памяти. Жизнь нахмурилась… Затем открыла глаза… И сталась красота… Всё здесь цветёт, гладит, дышит, шепчет… Ветерок легкопёрым крылом старательно смешивает кислород с воздухом. Наверху – голубой зонт неба. Красота. Вдруг, посреди того поля, Жизнь замечает ёлку или берёзу… На верхушке – Мара – изучает своё отражение в космосе. Под деревом – внизу – высматривает перспективы, просчитывает варианты Чуня. Жизнь подходит, здоровается… здоровается… и не знает, что дальше делать. - Эй, кто ты? – сверху кричит Мара. - Я – Жизнь, – скромно отвечает она. - Я тоже, – хохочет Мара. Как зовут? - Так и зовут, – смущаясь, отвечает Жизнь. Тут перед ней возникает Чуня. - Кто ты? – спрашивает он. - Я – Жизнь, – отвечает она. - Как зовут? – интересуется Чуня. Жизнь вздыхает… и обижается, и… И всё. Тут, с дерева спускается Мара. Чья ты? – спрашивает он. Жизнь повторно обижается… смущается, даже отворачивается. - Чего к девушке пристал?? – вступается Чуня, снимает с ветки чашку горячего чая. – На, согрейся. Пока Жизнь наслаждается духмяным чаем, парочка этих странных людей отходят в сторону… и там – ведут себя подозрительно… – размашисто жестикулируют, страстно артикулируют… Ничего непонятно – слышно, но… Зато понятно – главное – она им нравится. Теперь нечего боятся. Ещё не ясно, почему они упорно называют её «девушкой»? Ещё непонятно… Ладно, пусть девушкой. Хоть бы красивой, не старой быть. Если некрасивой, тогда я согласна быть мальчиком… им… Но так не хочется лазать по деревьям или ползать с пистолетиком. Ещё интересно, знают они стихи или что-нибудь про любовь? Первым возвращается Мара. - Значит так, – начал он… но Чуня перебивает его: - Мы уже решили, что ты – девушка… да… но ещё не решили, красивая или… - Ещё не решили, – перебивает его Мара, – ещё не решили… ещё не поделили тебя. - Да! – выкрикивает Чуня, – теперь всё зависит от тебя. Будешь хорошей? – будешь красивой. Будешь тухнуть, кислить, ворчать – станешь старой, с клюкой и… волосатой бородавкой вместо носа. - Или глаза! – решительно добавляет Мара. - Правильно! – охотно соглашается Чуня. Тогда мы тебя – такую – с воза… Или кому отдадим. - Отдадим, – подхватывает Мара, – спивающемуся отставнику-полковнику отдадим. Там он тебе расскажет о дисциплине, долге и счастье в подчинении. Там он тебя научат молчать и строем ходить. - Или матросу какому-нибудь моржовому отдадим. И станешь ты матросом, первым человеком на самом крайнем, самом ледовитом океане. - Ещё можно угодить к, прости, проститутке. Там на тебя подымят те вино-водочные кавалеры, там тебя попользуют, потолкают этим… непристойным которое. - А может… – задумывается Мара. - Ни за что! – возражает Чуня. Жизнь намаялась, устала… согрелась… захотела… зевнула… и опустила ресницы… А Мара и Чуня продолжают: - Давай хоть как-то назовём её. - Давай, но, если ласково – она привяжется к нам, а, если грубо… - Пока она красивая, грубо нельзя. Да она не и успела нас разочаровать. Давай как-то нейтрально. Я бы, например, назвал её Светой или Галей. - Светой нельзя. СветТа – переводится, как – «тот ещё свет». А ГаЛя? Га – звучит, как «что?». Ля – имеет, на мой взгляд, несколько легкомысленный смысл – «ля-ля-ля». Что такое это «ля-ля-ля»? О чём оно? На что оно такое нужно, если, изначально, оно ни о чём. - Может Ирой? - Нельзя. Ра – бог солнца. - Мне уже нравится, – продолжай. - Не нравится, – получается – «что-то и солнце». Только, что это «что-то»? может оно… а, может, в тяжелые времена, оно… тут-как-тут… оно-то и подаст нам заранее заготовленную верёвочку с камнем, с мылом…? - Жанной. - Почему? - Она называла себя Жизнь. Так не называют… Никого так не называют. Жанной назовём и всё. Жа-нннннн-А. - «На» – от слова – давать, от-давать – «На» – и всё. Щедрость – уже хорошо. - Хорошо, но нельзя всем «накать» всё раздавать, транжирить. Она нас по миру пустит с протянутой рукой. А, если «Жа» – от слова «жарить»? Жарить она нас будет. - В каком смысле? - В больном и вкусном… наверное. - Может Верой? - Можно и Верой, но они вместе с Надеждой имеют перспективу на бесконечное ожидание. - А Любовью? - Привязываться к ней нельзя. Нельзя так её называть. Рано. - Это точно. - Да и к нашей Вере подтянутся Надежда и Любовь, и… Посмотрят на нас – на таких, и уйдут. - Тогда давай назовём её Виолеттой, Глорией или Глафирой. - С таким же успехом, можно назвать её Кириллом и Мефодием. - Для них – для этих – она красива. Не заслужили они. - Тогда и Толиком нельзя. - Нельзя. К девушкам нужно возвращаться. На ком мы там остановились? - Не помню. Хотел сказать, что Ира – не правильно. Правильно пишется Ирина. - Это они для пущей важности придумали. Наталия – Ната – Тося. - Тося – это – Антонина. - Значит, Тала. Тала-Мала, Валя-Маля, Тося-Мося – всё это, – как клички для мопсов или болонок на подушечках с вензелями. - Правильно. Жаль Толяном нельзя… и Петром. - Жаль, но в мужских именах много ясности, много конкретики. А вот идея про две жизни, как две жены, мне определённо нравится. А чего? Как у некоторых есть две жены, так и у меня будет две жизни. А, что? – всё правильно. А вдруг она окажется лучше любой лучшей? - Погоди, – поспешает Чуня, – мы ещё ничего е решили. .- И что? – интересуется Мара. - А то, что мне она тоже нравится, – вздыхает Чуня. Правда, она какая-то помятая вся. Странно всё это, подозрительно. - А может и хорошо, что горя она хлебнула, – рассуждает Мара, – теперь знает по чём лихо и как оно выглядит. Ценить будет нас… меня. - Тебя, меня… нас, – шепчет вдаль Чуня, – он, она, они… Не подходят они все. Все. А вдруг за ней придут и, не разобравшись, тут нас и… за то, что мы её тут приспали… Ещё они могут подумать, что это мы её так зачухалии и помяли тут. А? нельзя рисковать, её оставлять. - Нельзя, – неохотно соглашается Чуня. В искусство нужно её определять. Да. Непременно туда. Хрупкая она, чувственная. - Непременно, – соглашается Мара. Я бы, например, отдал её балерине или какому-неземному поэту или художнику. - У балерин – юла в голове, – сомневается Чуня, – она любому вскружит голову своими аабесками, фуэтами, падедами… или как у них всё это там называется… - А мне сдаётся, что этот вопрос… – щурится Мара. - Не прост, брат, вопрос, не прост, – вздыхает Чуня. - Не прост… – вздыхает Мара. - А ты, я вижу, тоже любишь балет, – сглатывает набегающую слюну воспоминаний Чуня. И я люблю всё это. И это правильно. Люблю, но ничего не понимаю. Сколько раз я пытался… но это искусство для глухих меня… Я пытался уйти. Не получилось. Тогда я стал искать выход – свой интерес… Искал и нашел. И сразу стало как-то вдохновенно и восхитительно. Да. Теперь сижу… кругом искусство блещет, а я, как баран на ноги балеринские таращусь там. Правда. Я пытался как-то поскромней, незаметней исполнять прищур и восторг, но они как начнут там… А я… Аж перед людьми неудобно Слаб я. Сла-б. Б. Никак не могу я обделить себя… Красиво… - Хух, не заводись, – сумел вставить изрядно аж-упревший Мара. - Ещё эти ручки веточками и талии стебельками… и носиками – закатывает глаза Чуня – и глазки ягодками… губками. И губки… - Хватит! – злится Мара. - Вот и о том же, – охотно соглашается Чуня, – вот и мне всё это мешает… мешает вникнуть, понять в чём сила, глубина той классики. - И мне мешает, – выдыхает Мара, – ой как мешает. - Ещё я уверен, что они мне, понимаешь, мне единственному, там, со сцены, призывно машут своими веточками и ножечками. И что мне прикажете делать? А я не железный – живой. Да-а-а… люблю я, брат, балет, люблю… И на что мне все те смыслы, когда они начинают мне со сцены… - Сейчас побью тебя, – улыбается Мара. - Что ты предлагаешь? – хмурится Чуня. - Предлагаю отдать её поэтам, – на скорую руку собрал фразу Мара. - Можно и так… – рассеял мысль Чуня. Но эти поэты… Они не в себе. Я их знаю. Я слышал, как табуны мыслей… идей… Я видел как оголяется душа… как она стекает… как повисает капелькой на острие пера… Ещё оказалось, что им хорошо, когда всё плохо, и плохо – пусто, когда всем хорошо. -


Comments 0