Конкурс прозы 23. Проза 2


 

Призовой фонд 250 GOLOS

15% или 25 GOLOS получит лучший комментатор. 

Два победителя получат по 112,5 GOLOS

Каждый участник конкурса прозы - 5 GOLOS

Каждый принявший участие в голосовании - 5 GOLOS

Призовые не суммируются. Выплачивается наибольшее из вознаграждений.

Иги  

Лесистые холмы и извилистые голубые овраги, схваченные по осыпающимся склонам корнями еще не павших деревьев, и низину, частью поросшую хвоей, осинами, редкими дубами,  да еще чем-то, а частью - к реке и за ней, вправо от деревни - настоящую равнину, долгую ночь тревожило ветрами, густо заносило мелкими снежинками, заваливало проходы, лазы, валежник, мшистые пни, запахи, палые листья, бесчисленные следы – все, что напоминало о неудачной охоте. Когда снегопад перестал и потоки воздуха усилились, небо унесла темная вечность. В этот час хотелось спать в логове, в родном тепле и мечтать о еде, согревающей желудок. Но не было ни еды, ни тепла... - только ветра и скрип тяжелых сосен, будто с них сорвало заснеженные паруса, и лесной мир безвольно перекатывался с холма на холм, как с волны на волну.  

Засветло развеянное небо вернулось: оно наползало на лес, скользило полным ветряным животом по верхушкам деревьев, - те гнулись, раскачивались, но утреннего света к земле еще не пускали. Лишь спустя много времени после моего пробуждения округа забелела на солнце голодной свежестью.  

К полудню лес уже искрился, и ветвь огромной разлапистой темно-синей ели, заваленная снегом, покрывала меня целиком и покалывала уши. Я лежал под ней, на холмистом возвышении, словно погруженный в снежное облако, утыканное деревьями, и смотрел с него вниз на опушку, метрах в пятидесяти, где, наконец, должны были появиться олени - один из них. Я ждал оленьего запаха, но когда ветер дул мне в ноздри, я боялся, что мой спасительный паривший невысоко островок отнесет прочь без надежды на добычу, - такую неуверенность внушили мне последние дни отчаянного недоедания.  

Ветер теперь слабо проникал в чащу, находя воздушные пути по запаху безмолвия. Он пробирался в свободное пространство между стволами совсем немного: задыхался, наткнувшись на препятствие и, как прирученный, опускался на снег. Затем снова взлетал, будто его сучковато-хвойный хозяин заснул, и опасность миновала, проскакивал небольшое расстояние, и поднимался с низины на холм, еле касаясь на синих и голубых деревьях светлых снежинок, отчего те едва вспархивали и причудливо пахли…  

У всего на свете есть запах: у тишины, у снега…последним хотелось наесться – набить рот твердым, хотя и тающим холодом.
Такой был тогда голод! Такой, что от изнеможения я позорно обгладывал кору деревьев. Но я подбирался к нему - вкусному рогатому телу, чье небольшое стадо в поисках пищи появилось в нашем лесу несколько дней назад. Олени осторожничали – близко не подойти, а этот взял за привычку являться сюда. Я увидел его издалека и поверил глазам: он стоял у опушки достаточно долго, чтобы запечатлеться в моей памяти. Да, он покрасовался за деревьями, разглядывая зимнюю природу, словно что-то в ней высматривая, и скоро удалился. На следующий день олень появился вновь: тогда я и залег на холме с противоположной стороны, поближе, на расстоянии прямой атаки, и пролежал сутки почти без движения, ожидая его очередного прихода. Сил во мне оставалось разве на «вдох-выдох». Очень хотелось уже есть.  

Я лежал, с веселой грустью поглядывая из-под ели. Чудная картина…Особенно вон те высокие сосны, прищурившиеся на солнце, с застывшими по стволам слезами…
А на закате сосны замерзали, застывая багровыми лучами, как сталактиды. Словно не успевшие покинуть землю солнечные лучи.  

Я думал еще, что и сам я едва успел покинуть землю, взобравшись на «облачный остров», как навалилось с вечера ненастье, задышало одиночеством…
Помню, добравшись до широкой ели, я свалился под ней, и налетел снегопад, да мне было уже все равно: не логово - а надежно, и кругом меня по белому склону холма сторожила еловая стая. Мохнатые братья касались лапами снега и не шевелились. Такие волки-ели, и они тоже ждали прихода оленей! Я вспомнил сытые времена, когда ели казались мне большими синими ежиками.  

Когда же!..  

Со стороны опушки послышалось едва уловимое, - вроде шороха, - и я заметил его раньше, чем учуял его невозможный запах – ветерок дохнул в мою сторону. Олень появился и встал за деревьями, втягивая ноздрями холодный воздух, - выдыхая его, согретого горячей кровью, чистым живым паром.
Он пришел один, и голод кипел во мне. Я через силу сдержался, измерил расстояние между нами и обдумал возможное поведение жертвы. Бежать он мог обратно в чащу – больше некуда, - там наверняка зацепился бы рогами за ветви…Потому я и решил сохранить силы и атаковать, не прибегая к устрашению: к рыку, шерсти дыбом и прочая.  

Обнажив  пасть,- свое клыкастое оружие,- я вырвался, как черт, из укромного места, и тут же провалился передними лапами в какую-то зловредную ямку. Глупо ткнулся носом в снег, и прокатился по холму, - лапы под тяжестью скользящего вниз тела согнуло под животом. Все. Уйдет.  

Олень обернулся.
Я не увидел в нем лихорадочной мысли о бегстве, зато в его глазах словно играла ирония, может быть, из-за снега, облепившего меня со всех сторон, и глубокого следа, оставленного мной при скольжении.
Но я помнил, что передо мной олень, животное, не способное к чувствам. Я резко поднялся, крепко оттолкнулся от земли всеми четырьмя лапами (не подведи!) и стремительно бросился вперед, к опушке, взмывая над белым неровным ковром. Пересекая опушку, я мчался и слышал, как за моей спиной еловая ветвь, которую я задел, выныривая из-под нее, медленно покачивается, освободившись от зимнего груза. Я даже услышал носом, как под ветвью образовалась белая горка. Расстояние бешено сокращалось. Он не уходит! Прыжок. Я будто завис в воздухе, и время остановилось. От резкого звука деревья просыпали снег. Снег взметнулся еще и от моего прыжка, и на миг передо мною и оленем взбилась завеса, - я получил жестокий удар рогами по оскаленной пасти. 

«Не беда. Теперь он помчится прочь, и я его настигну.» - Спасительно подумал я, суматошно выбираясь наружу из сугроба, куда меня отбросило. Олень безучастно побрел в чащу. Не метнулся, куда глаза глядят, а нагло побрел, будто я не волк, а овца. В иное время я бы оценил случившееся, продумал следующее действие, но я погнался за ним, пробежал несколько метров, отделявшей меня от законной еды, при каждом прыжке, глотая попадавшие в пасть белые комья рыхлого снега. Прыжок! И снова тяжелый удар, - на сей раз в грудь. Я провалился куда-то глубоко, как убитый. Парализованный острой болью, я лежал, не шелохнувшись.  

Проклятый мечтатель. 

Ведь он обманул меня, спровоцировал, - последний раз вообще показал спину, встал между стволами деревьев, развернулся и ударил наповал – в голове гудело.
Тяжело дыша, я, наконец, поднялся, слабо отряхнулся и замер в нерешительности. С ближней к нему ели упала подломленная ветка. И тогда он произнес это. Он посмотрел вниз, на снег, украшенный пушистой колючей синью, и произнес:  

- Скажи мне, ветка Палестины,
Где ты росла, где ты цвела,
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была?  

Представляете, что и как он сказал! Непонятно по содержанию, но так мог говорить один я, не по-оленьи, не по-волчьи, - и я услышал сказанное отчетливо. Поразительно. Ведь мои сородичи, как и другие жители леса, своим невежеством вынудили меня поверить, что моя особая речь - это нечто болезненное внутри тела, вроде эха. Я жил с эхом внутри себя! Я убедил себя во лжи, ведь кто меня услышит и кого услышу я! И вот оно прозвучало.
Потрясенный, я стоял с полураскрытой пастью, и от гулкого биенья сердца приминало снег под брюшным подшерстком.
- И пальма та жива ль поныне? – Проговорил олень с расстановкой.
- Как тебе это, тупое животное? Хочешь еще по зубам? – Олень усмехнулся, переводя взгляд с ветки на меня. – Нападай, сейчас я тебя прикончу.
- Ты кто?! – Только и спросил я, почувствовав, что во рту у меня пересыхает.
- Ты кто?! Я не атакую, успокойся. – Сказал я, хотя успокоительные средства требовались именно мне. Я вновь отряхнулся: снежная пыль полетела во все стороны, как в полусне, и осела. Я опустился на снег, лег.
- Я не нападаю.
Олень коснулся ртом снега, лизнул и сильно выдохнул. Легкий снежок взбился, припорошив его лицо.
- Повтори. – Сказал он после маленькой паузы.
- Ты кто? – вновь спросил я. - Что ты сейчас сказал? Ты понимаешь смысл слов, которые произнес?
Он выпрямился, покачал головой и сделал шаг мне навстречу. Словно большое облако прикрыло солнце, и приятная тень легла на меня.
- Представь себе, понимаю. – У него было отменное самообладание, а тон - высокомерно-насмешливым. Олень внимательно заглянул мне в глаза, как в глаза душевнобольного.
- А ты - понимаешь? - Спросил он в ответ.
- Что?
- Все.
- Разумеется.
- Нет, совсем не разумеется! – Тенистое облако откатило в сторону, и олень зажмурился, держа высоко рогатую голову.
- Так кто же ты?!
- Лермонтов. – Бросил он с вызовом и стукнул копытом. - Ну?!
- Как это Лермонтов?
- Лермонтов.
- В каком смысле?
- В прямом. А ты кто нынче?!
- Как это?
- Ну, кто ты? – Показная надменность не покидала его. - Я вижу, что ты волк. Как тебя сейчас зовут?
- Меня? Иги. А почему, сейчас?.. – Я вконец растерялся и понял, что останусь голодный.  

Такая это была встреча, та встреча, когда мы с ним познакомились. Такой это был день, таким был он, назвавшийся странным именем Лермонтов, - именем необыкновенным, столь огромным для небольшого холмистого пространства, как если бы Господь волков решил разместить здесь одну из своих вселенных, масштабом много больше Млечного Пути! Но он так назвался, и так его звали на самом деле – чудно и практически не произносимо для волка, но я научился выговаривать его имя.  

Сверху из облаков...  

- Пойдем куда-нибудь. – Свойски предложил мне Лермонтов, и я безропотно подчинился, хотя был уверен, что я живу «нигде», чтобы идти «куда-нибудь». Мы вошли в лес и побрели среди высоких вечносиних заснеженных деревьев, над кронами которых вспыхивали небесные зеленые искры.  

Довольно долго мы шли, и я трепетал - не знал, с чего начать разговор. Я молчал и неровно дышал, забыв о том, кто я, и для чего сутки пролежал в укрытии, а он шел спокойно, разглядывая то меня, то деревья так, будто между нами нет существенной разницы! Что сказать ему?.. Иги, это все правда?..  

- Лермонтов, а что ты сказал тогда?..- Я неуверенно оборвал молчание. Лермонтов остановился и посмотрел на меня сверху вниз. Над его головой, покрытой широкими рогами, зеленело небо, в котором теперь плыли чистые нетленные облака, и мне показалось, что Лермонтов смотрит на меня сверху из облаков.
- Когда ветка упала, и ты стал говорить. – Уточнил я, словно тому, «когда ветка упала», предшествовала дружеская игра. Я взглянул на его высокое чело, в котором отразилась вся красота мира.
- Ты о стихах? Стихи, слышал?
- Это называется стихи?
Лермонтов кашлянул. – Вот ведь…Я не рассчитывал на почет, но…- он замялся, - меня ты не знаешь. Верно?
- Знаю, - ответил я, - и Лермонтов, как показалось мне, побледнел. Или мне показалось, что он затаил дыхание?
- Знаю, - ответил я, оставляя не нужные сомнения, - ты - как я, хотя мы внешне разные.
Лермонтов скривил рот.
- Ясно. Не знаешь…- с непонятным облегчением буркнул он. - Не удивительно. А ты слышал… в смысле…где ты мог услышать!..- он поправился, - ты знаешь что-нибудь о…? Ну, да…откуда! – Он вновь сделал замечание самому себе.
- Что я должен знать?
- Слишком много новых слов. – Лермонтов неудовлетворенно поджал губы и задумался. – Есть такое понятие - поэзия – это когда пишут стихи. – Заговорил он. - Тот, кто пишет стихи, называется поэтом, а сами стихи – это то, что я тебе прочитал. – Коротко выдал он мне, как учитель, хотя, полагаю, я был старше его.
- Здорово! А зачем так читать?
- О! – Выдохнул он. - Тебе не понравилось?
- Понравилось, но я не знаю, почему. Скажи мне! – Я восторженно смотрел на него, говорившего так странно.
- Почему!
Лермонтов закинул в небеса рогатую голову и опустил ее, будто оставляя на изумрудном своде светлый росчерк.  

В изумрудном куполе. 

В тишине зимнего леса ветер серым зверьком скакал по деревьям и ворошил хвою, сбивая шишки, а Лермонтов долго и безуспешно ворошил мою темную память, тряс ее, допытывался, докапывался до меня. Его задели и моя общая неосведомленность, и то, что о нем я ничего прежде не слышал, но толку от меня было мало.
- Напряги память, - снисходительно еще раз попросил он, когда спрашивать уже было нечего: на все вопросы я отвечал покорным недоумением, - неужели имя «Лермонтов» тебе ничего не говорит?! Нет? – Мне стало стыдно. Я напряг память, как он попросил: в голове стало тесно.
- Ну же, неуч! - Я молчал. Я не помнил.
- Я очень хочу есть. – Сказал я и вздохнул.  

Вот такая это была встреча, о которой я вспоминаю, и которой дорожу больше, чем своей жизнью. Можно сказать, что я берегу жизнь только для того, чтобы сохранить память о той встрече. Удивительно. 

Небо загустело облаками, сделалось, как моя шкура, но местами успокоено вспыхивали в нем бледно-зеленые дали.
- Как же это с тобой случилось? – Спросил Лермонтов.  Вновь задул высокий ветер, отодвинув облака в сторону, как шторы.
- То, что я не знаю слова «стихи»? – Я раздраженно заскрипел зубами. Мучительный голод напомнил о себе.
- Нет. Про стихи я понял. Как ты научился мыслить не по-волчьи?
- Ах, это! Не знаю. Может быть, сам попросил, бессознательно? – Я сказал первое, что пришло на ум. Кого я мог попросить, когда?! – Но я ничего не помню. Я не знаю. - Пробормотал я.
- Сам попросил? Я так и думал. – Лермонтов был категоричен. – Не сомневался.
- Ну и тупица. – Сказал он. Его фамильярность не оскорбила меня, - в нем было столько скрытой нежности!
- Ведь с этим невозможно жить, - строго продолжил Лермонтов, - не с кем поговорить, объясниться – одна животная, впрочем, не такая уж и нудная, жизнь, как представлялось…Лично я ничего не просил – само произошло. Подожди, я поем. – Он сорвался с места и лихо пронесся между деревьями, взбил снежный ковер и резко остановился: фонтан снежинок взмыл перед ним.
- Эй! – эхо его голоса зазвучало в изумрудном куполе, как в колоколе, расходясь волной по всему лесу, так что вороны взмыли с крон, а две белки, копошившиеся под сосной, быстро взбежали на ствол и процарапали по нему вверх. - Ловко я?! –  Лермонтов опустил широкие рога и принялся за еду: освобожденную из-под снега растительную пищу. Тогда я вспомнил, что кроме того, что я тоже хочу есть, я еще и волк.
- Тебе хорошо. – Проворчал я. - А мне что делать? Не тебя же, вкусного… - Я сказал это тихо, - чтобы он не услышал. Я стоял и ждал, когда тот наестся, а Лермонтов ел и смешливо поглядывал в мою сторону. Негодяй. Я уже по-настоящему любил его.  

- Поел, Лермонтов? – Спросил я, когда тот вернулся.
- Да что ты! Разве этим наешься…Хвоя надоела, а желудей здесь мало. А что твои родственники, волчишки? Как ты с ними? – Перевел он тему разговора.
- Родственники? – Я вспомнил о родственниках. – Я с ними не живу. Волк-одиночка. Иги.
- Не совпали взгляды на жизнь? – Лермонтов ерничал,  конечно же, выказывая мне свое расположение. - Не мудрено. А волчицы?
- Безмозглые дикарки.
- А я люблю своих. Они забавные. Ты должен вернуться в стаю.
- Зачем?
- Да. Я вот живу с оленями, - надо везде себя находить.
- Знаешь, - сказал я ему, - об этом и до твоего появления не могло быть и речи. А теперь и подавно...Я - другой.
- Ладно тебе, - возразил он, - ты не лучше своих сородичей, невежда, не знаешь, например, ничего о поэзии и о поэтах! Лучше бы ты меня съел или я тебя убил бы.
Он сказал это, и он был прав. Я не об убийстве, - о тогдашнем моем невежестве.
Я хотел спросить его еще о стихах, если он придавал им столь высокое значение, но внезапно с ближнего холма в нашу сторону сдвинулись воздушные массы, и я насторожился. Почудилось?
- Волки! – Вскрикнул я, и Лермонтов вздрогнул.
- Зачем кричать! – Сказал он недовольно, будто речь шла о волках последнего пришествия, когда звери будут питаться травой, как и олени. Волки пересказывали этот ужас друг другу из поколения в поколение, но смысла сказки не понимали. Просто передавали односложными предложениями, добавляя всякий раз что-то: велик Бог волков! Помню, когда я осмелился задать дяде по материнской линии вопрос о значении «божественного послания», - тот странно посмотрел, будто еще секунда и он удавил бы меня, как гаденыша, повинуясь инстинкту борьбы за существование, будто нечто чуждое, опасное проявилось в моем характере. Я здорово тогда испугался. А сейчас – еще того больше, - из-за Лермонтова.
- Это те самые твои сородичи? – Лермонтов казался безразличным.
- Они. К кому ты призвал меня вернуться, и их много. Надо бежать сквозь чащу и выйти в поле, на равнину. Скорей! – Я услышал волков, сбегающих с холмов, уже явно.
- Оставь. Мне надоело…
- Бежим, говорю!
- Откуда ты знаешь, может быть, мне лучше быть съеденным сегодня твоими родственниками, если ты поленился...
- Бежим! – Крикнул я вдохновенно, - я тебя прикрою. – Как раз волки показались между деревьями и уже выскочили на опушку – они неслись на нас изо всех сил, взрывая наст. Вздохнув, Лермонтов скользнул в глубину чащи, и я побежал за ним. Позади нас раздались хрипы моей бывшей стаи. Они узнали меня.
- Иги! Он преследует оленя! Он сильный! Он вернулся! – Бежевые волки пробежали опушку и ворвались за нами в лес, проникая в него, как во вражеские ряды. Больше всего я теперь опасался того, чего желал перед охотой на Лермонтова, - что он зацепится рогами за ветви, но тот легко обходил препятствия. После недолгого беспорядочного мелькания перед взором сучьев, веток, стволов, нас всех (волков и оленя) вынесло из леса в поле.
- Слышишь! – Пространство, разделенное по горизонту на белый и зеленый цвета, прыгало вместе со мной, уходило из-под ног и взмывало к небу. - Я не хочу с ними биться сейчас! видишь там?!.. – Впереди довольно длинным валом выпукло блестели сугробы, а между ними вела твердая узкая дорога, которой пользовались люди.
- Давай туда! Они думают, что охочусь на тебя, я прыгну и промахнусь... – Сказал я, сглотнув слюну и едва не прикусил себе язык. - Они натолкнутся на меня, задержат ход, и ты уйдешь - по твердой дороге они тебя не догонят! – Лермонтов кивнул мне. Быстрее, быстрее.
- А ты?! – Лермонтов учащенно дышал, поле под рыхлым снегом было еще очень тяжелое, вязкое.
- Ничего. Пусть думают, что я промахнулся! Я не хочу их кро-ови! – Охнул я, чуть не растянувшись на кочке, увидев, что Лермонтов взял круто влево. Его копыта глухо зазвучали. Твердь! Мои лапы тоже почувствовали дорогу, и я повернул за Лермонтовым, оглянувшись на преследователей: мои соплеменники шли за нами наперерез по полю, тяжело выныривая из заснеженной грязи, и кляцали челюстями, как сбежавшие компостеры, - голодные и злые, ободренные моим появлением после неожиданного беспричинного ухода. Уже через несколько мгновений они тоже выскочили на дорогу, и между нами было расстояние в два волчьих прыжка.
Пора. Я прыгнул на Лермонтова, взмахнул лапами, порвал зубами воздух, картинно упал, прокатившись вперед несколько шагов, и тут же вскочил, преграждая путь волкам. Они резко притормозили и заметались на месте: я стоял на их пути. Лермонтов уже набрал крейсерскую скорость, и его было не догнать.
- Привет. – Сказал я добродушно хищникам. – Олень ушел… 

Памятование смерти. 

- Убьем его. Он промахнулся. – Рявкнули старшие волки, забыв про оленя, и пошли на меня. Увы, они не поняли происшедшего, но я промахнулся – для них это теперь оказалось важнее упущенной добычи. Волчица прыгнула первой.
Не желая убийства, я принял удар грудью и сбил ее с дороги на обочину, в сугроб, но от атаки старого дяди (того самого) увернутся было уже невозможно: я встретил его лицом к лицу и глубоко провел клыками по его шее. Снег пропитался кровью. Двое молодых самцов (щенки, подросли за зиму!) кинулись на меня, но я примял одного из них за загривок к земле, - тот рабски распластался, - а другого толкнул в бок, - он отлетел на несколько шагов, - но бегущий за ними волк, мой давний друг по охоте, неосторожно налетел на меня сверху, и упал с разодранной шеей, забарахтался в снегу: я инстинктивно перегрыз ему горло.
Волки попятились, оторопело глядя на окровавленные тела старших товарищей.
- Он сильный, он сильный. – Заговорили они. Я посмотрел вдаль, где по моему разумению Лермонтов должен был нестись, как паровоз, извергая из легких клубы пара, но тот остановился.
- Ты вожак, ты – Иги! – Волки пытались еще что-то сказать мне.
- Уходите. – Прорычал я, страдая, что убил своих, совершил предательство, и пошел прочь, а молодняк с волчицей уныло побрели обратно к логовищу в лес, - бессмысленные и голодные.
Лермонтов ждал меня. Он отбежал на безопасное расстояние и издали наблюдал за исходом поединка.
Я очень устал и еле доковылял до него – тот и не думал идти мне навстречу. Зато он встретил меня тем, что называл стихами:
- Гарун бежал быстрее лани! – Прочитал он нараспев.
- Ты о чем это? – Я заподозрил в его словах недобрую насмешку.
- Ты не лань, и кто такой Гарун?! – Воскликнул я. - Я за тебя мог жизнь положить.
- Спасибо! – Лермонтов мотнул рогами. – Не знал, что так произойдет. Ты не хотел крови, а видишь как…
- Я сам виноват. Пообщался с тобой, научился поэзии, а тому, чему меня учили с детства, позабыл: самое страшное - промахнуться.
- Научился поэзии? – Усмехнулся он. - Вот как!
- Ну, пусть не научился еще, но я спас Лермонтова!
- Большая честь для тебя! – Дерзко ответил Лермонтов, хотя я ничем не заслужил его грубости. - Ты спас себя, - он надавил мне на психику, - чтобы было с кем провести время. Чтобы не скучно. Кстати, ты, наверняка, хочешь есть? – Он говорил черство, но душа его была, как воск.
- Не обижай меня. – Промолвил я, совсем не раздражаясь. – Я просто совершил хороший поступок. – И неожиданно для самого себя зло добавил:
- Убил своего старого друга.
- Это ты можешь. – Лермонтов понятливо кивнул головой.  

Лермонтов кивнул головой, задев прозрачный зеленый лед небосвода - провел по нему рогами, и сверху посыпал снежок. Коженс лапысоп ухревс. Это если смотреть снизу вверх. А я сверху вниз или справа-налево, или задом наперед? Я кувыркался в снегу, возился в нем, счищая с лица и груди кровь, нагрузив снежинками мех.
- Ты не убивал никого прежде? – «Он не даст мне отдохнуть, зануда». Я поднялся.
- На охоте? Раз я жив, стало быть, убивал. Это законно.
- Я о другой жизни, законник. В этой - у тебя все сложилось. Ты весь в крови…
- Ты говоришь загадками? Что за другая жизнь?!.. – Из-за его вопросов в моей голове закрутились странные образы, обрывистые картинки…но что они означали? Я только что чуть концы не отдал!
- Да уж, - Лермонтов продолжал тиранить, - представляю, кем ты был в прошлой жизни!
- Уйдем отсюда, волки могут пойти за нами следом. – Я грубовато прервал его, и он послушался, наверное, устал злорадствовать. Такой он был вредный. А как же его родное стадо? Мне захотелось показаться тактичным.  

- Ты пойдешь к своим? – Ревность сжала сердце, но, втайне, я все же надеялся, что он меня сейчас не оставит.
Лермонтов к моей радости отмахнулся рогами.
- Нет. Потом. Позже. – Он выбирал слова для ответа, как пищу: ел все подряд.
- Они далеко, на другом конце леса. – Ответил он. – К тому же, почуют ужасный волчий запах…им это ни к чему.
- Ужасный? – Расстроился я. – А ты терпишь…- Ну, конечно же, как я не подумал!
- Ерунда, - кивнул он мне очень просто, - ты тоже многое терпел прежде…было время.
Чуткий, он сразу понял мою нелегкую жизнь.
Чтобы обезопасить себя на случай нового нападения волков, контролировать пространство и Лермонтову было бы что поесть, мы срезали угол к лесу и пошли с ним вровень в направление реки, иногда заходя на территорию деревьев.  

Пробуя босыми корнями...  

Снегопад. Земной мир стал похож на огромного белого леопарда, который замер посреди мироздания, созерцая Вселенную, еще не готовый к прыжку в неизведанное и не понимающий слов: голод и сытость. А кто были мы? 

Мы шли так медленно, будто лес сопровождал нас, шагал рядом, вслушиваясь в разговор, осторожно переступая деревьями, пробуя босыми корнями прохладную под снегом землю.
Я шел чуть позади Лермонтова и любовался его изящным телом: оно проходило сквозь снегопад, как корабль с изображением оленя на носу! Я смотрел на него и думал, что вот пришел некто и стал мне ближе любого из моей прежней стаи. Я даже тело его любил. Не в примитивном смысле, чтобы вкусить, съесть - по-другому. Мелькнула мысль, что ради истиной любви нужно прогрызть его прекрасную плоть: голод, обыкновенное звериное желание сожрать ближнего нарисовала во мне обманную картину. Возможно, его разговоры о прошлой жизни не являются пустыми, и я, действительно, был чудовищем.  

- А волки знают, что они плохие? – Спросил Лермонтов, важно ступая, и ухмыльнулся, мотая лицом, сбрасывая с него мохнатые липучие снежинки. Лермонтов остановился, разрыхлив снег возле случайной поросли кленов – тонкие деревца переминались  в поле рядом с лесом, не приближаясь к семье великих деревьев.
Однажды, когда я проходил в этом месте в пору листопада, клены встретили меня фиолетовой полупрозрачной листвой. Некоторые листья сваливались с ветвей, и их уносило в коричневое поле, а остальные колыхались, освещая пасмурное осеннее небо. Клены были столь трогательны и красивы, что великие деревья казались мне на их фоне громоздкими и бесцветными. 

- Извини, мне надо хорошо питаться. – Пробурчал Лермонтов, - если кому-то есть чем питаться, он не должен... – Лермонтов задумался, - я же не виноват, что ты этого не ешь. – и уткнулся лицом в снег.
Он ел молча, минут десять. 


Продолжение здесь.

Присылайте на конкурс стихи и прозу. (Условия конкурса)

У нас теперь есть отличный спонсор и возможность продавать свои книги:

Воспользуйтесь платформой Pokupo.ru для монетизации творчества. Без абонентской платы и скрытых платежей, взимается только комиссия с оборота. При обороте до 30 тысяч рублей можете работать вообще без комиссии. 
С Pokupo начинать бизнес легко! 
По всем вопросам - к @ivelon. Или в телеграм-чат сообщества Pokupo.  

Приглашаю инвесторов и авторов для сообщества литераторов  @vox.mens .   
Условия для авторов
Условия для инвесторов


Comments 1